Зачем вы отравили воду...

 

Зачем вы отравили воду

И с грязью мой смешали хлеб?

Зачем последнюю свободу

Вы превращаете в вертеп?

За то, что я не издевалась

Над горькой гибелью друзей?

За то, что я верна осталась

Печальной родине моей?

Пусть так. Без палача и плахи

Поэту на земле не быть.

Нам покаянные рубахи,

Нам со свечой идти и выть. 

 Анна Ахматова

 

Поздний ответ

 

М. И. Цветаевой

 

Белорученька моя, чернокнижница...

Невидимка, двойник, пересмешник,

Что ты прячешься в черных кустах,

То забьешься в дырявый скворечник,

То мелькнешь на погибших крестах,

То кричишь из Маринкиной башни:

"Я сегодня вернулась домой.

Полюбуйтесь, родимые пашни,

Что за это случилось со мной.

Поглотила любимых пучина,

И разрушен родительский дом".

Мы с тобою сегодня, Марина,

По столице полночной идем,

А за нами таких миллионы,

И безмолвнее шествия нет,

А вокруг погребальные звоны

Да московские дикие стоны

 

Вьюги, наш заметающей след.

 

 Анна Ахматова

 

ИЗ ПОЭМЫ «БЕГЛЕЦ»

Я был еще вначале крепкий, 

Худой, высокий, молодой. 

Пилил, колол, и только щепки 

Летели над моей бедой.

 

В продутой старенькой фуфайке 

Кромсал березы каждый день, 

От маленькой и постной пайки 

Качаясь на ветру, как тень.

 

Пилил, не помня, кто и где я, 

И тяжкий крест свой нес, как мог, 

Чтоб до весны в штрафном кандее 

Меня в свой рай не принял Бог.

 

У жизни только на пороге, 

Я еле путь наметил свой. 

Но вдруг казенные дороги 

Топтать погнал меня конвой.

 

Донос входил повсюду в моду, 

И доброхоты всех мастей 

Громили в прах «врагов народа». 

Их жен, родителей, детей.

 

На всех, конечно, не хватало 

Охраны, тюрем и замков, 

Ни пересылок, ни каналов, 

Ни лагерей, ни рудников.

 

Переходя на визг от рвенья, 

«Пора, — гремели голоса, — 

Взять повсеместно в оцепленье 

Заводы, шахты и леса».

 

Их поддержали сверху шишки, 

И «зоны» строила страна. 

А по углам вставали вышки, 

И... раздавались ордена.

 

И вот в такое оцепленье, 

«Врагом народа» заклеймя, 

Валить, пилить и драть коренья 

Зимой прислали и меня.

 

Вставай, пили, пока есть силы, 

Тяжка работа и тупа, 

За пайку, лапти и бахилы,

За телогрейку до пупа...

 

В беде еще бывает горе: 

То съешь паек, то — без пайка, 

И с голоду загнешься вскоре, 

Когда лишишься котелка.

 

Хоть бы какой: жестянка с дужкой, 

С которой ешь и воду пьешь, 

Когда добудешь ложку с кружкой, 

То до весны и доживешь.

 

Вконец за зиму отощаешь, 

Но лес расщедрится весной: 

Подсунет гриб, черничку, щавель, 

Собрал — и вот уже живой!

 

И вера в правду не угасла, 

И пишет письма здешний люд, 

Что осудили их напрасно 

И тройка, и закрытый суд. <...>

 

Когда пожары полыхали

И бомбы над страной рвались.

Мы заявления писали

И как один на фронт рвались.

 

Просился я в штрафную роту, 

Мечтая право получить 

На эту страшную работу, 

Где гибнут, чтобы победить.

 

Просил: услышьте и поверьте, 

Пошлите добровольцем в ад, 

Чтоб жизнью доказать и смертью, 

Что я ни в чем не виноват.

 

«Отец» на просьбы не ответил, 

И огонек надежды гас. 

Мы были проклятые дети, 

И становилось меньше нас.

 

Он в жизни никому не верил, 

Никто другой помочь не мог, 

Наоборот — на наши двери 

Второй навесили замок.

 

Мы для Победы отдавали 

Все, что имели и могли: 

Пластались на лесоповале, 

Дороги дальние вели.

 

Пила стонала, голосила 

Надрывнее из года в год, 

Но шла сверх плана древесина 

На шпалы, в шахту, на завод.

 

Вы спросите: «Зачем клепаешь? 

Что было, то прошло давно». 

Но если зло не доконаешь, 

Тебя опять согнет оно.

Сергей Граховский

 

 ЧИТАЯ ЖУРНАЛЫ

Стихи ослепительно гладки, 

Обкатанные кругом, 

Ни шва и ни лишней складки, 

Как будто прошлись утюгом.

Они не топорщатся дерзко. 

Все линии наведены. 

До сального, мутного блеска 

Наглажены крепко они.

О родине, о присяге, 

О Сталине, о мечтах... 

Не то что стихи-работяги, 

В бушлатах и ватных штанах.

Стихи, что живут вне закона: 

В прописке отказано им 

За то, что беду миллионов 

Распевом сказали своим.

Ну что ж, проживем без прописок. 

Дышу и пишу, как могу, 

И мятый, убористый список 

Под стелькой сапог берегу.

Александр Гладков

 

ПАМЯТЬ

 

Память — соты пустые без меда, 

Хроникер, безнадежно хромой, 

Помню выстрелы пятого года, 

Забываю тридцать седьмой.

 

Помню маленький, серенький, скучный 

Дождь осенний, грибы и туман, 

Забываю про тесный наручник. 

Про тебя, смуглокожий тиран.

 

Помню зимние песни синицы 

И вечерний пожар в леденце, 

Забываю про наши темницы, 

Где людей — как семян в огурце.

 

Помню взлет пирамиды Хеопса 

И музейный палаш на бедре, 

Забываю, как бабы с колодца 

Носят слезы в железном ведре.

Виктор Боков

 

У лагерных ворот.

Не глядя на своих конвойных, 

На серый вытоптанный снег 

Вдруг непреклонно и спокойно 

Из строя вышел человек. 

Он палец отломил от кисти 

И им в начальника швырнул. 

Нас было человек под триста, 

Над строем вился пар и гул. 

И сразу все оцепенело, 

Умолкли выкрики и гул ... 

Я оглянулся и несмело 

В лицо несчастного взглянул. 

То было не лицо страдальца -

Я видел вызов, скорбь и гнев, 

И отмороженные пальцы 

Неслышно падали на снег.

 

А над толпой взметнулся ропот, 

Гудя тревожно, как набат, 

И в нем терялся, будто шепот, 

Вопль надзирателей Назад

Григорий Антонов